— Смотрите, долго не гуляйте. Впрочем, мы проводим вас до перевоза.

И они отправились попарно; девушка и ее приятель шли впереди, по дороге к переправе. Они слышали за спиной торопливый шепот маркизы и Саваля. Кругом стояла тьма, густая чернильная тьма. Но небо искрилось огненными зернами и, казалось, сеяло их по реке — темная вода была вся в звездной россыпи.

Теперь подали голос лягушки, вдоль всего берега разносилось их раскатистое, однозвучное кваканье.

Бессчетные соловьи прорезали легкой трелью неподвижный воздух.

Вдруг Иветта спросила:

— Что это? Позади не слышно шагов. Где же они? Мама! — позвала она. Никто не ответил.

— Но ведь они не могли уйти далеко, — продолжала девушка, — я только что слышала их. Сервиньи пробормотал:

— Они, вероятно, возвратились. Вашей маме стало холодно, должно быть.

И он увлек ее дальше.

Впереди мерцал огонек. Это был кабачок Мартине, трактирщика и рыболова. На их зов из дому вышел человек, и они уселись в неповоротливый челн, привязанный в прибрежных травах.

Перевозчик взялся за весла; тяжелая лодка, рассекая воду, пробудила уснувшие на ее глади звезды и закружила их в бешеной пляске, постепенно затихавшей за кормой.

Они пристали к противоположному берегу и вступили под сень больших деревьев.

Прохладой сырой земли веяло под навесом густых ветвей, где, казалось, было не меньше соловьев, чем листьев.

Вдалеке заиграли на фортепьяно какой-то избитый вальс.

Сервиньи вел Иветту под руку, а потом потихоньку обвил ее талию и нежно привлек к себе.

— О чем вы думаете? — спросил он.

— Я? Ни о чем. Мне очень хорошо!

— Так вы меня не любите?

— Да нет же, Мюскад, я вас люблю, очень люблю; только не надоедайте мне этим. Здесь так хорошо, не хочется слушать вашу болтовню.

Он прижимал ее к себе, как ни старалась она стряхнуть его руку, и сквозь пушистую, мягкую на ощупь ткань к нему проникала теплота ее тела. Он пролепетал: